Побег из Молчания

«Отныне и до конца жизни я ненавижу вас и ваши пукалки, которые стреляют. Может, я сдохну от голода, в вашей тюрьме или от вашей пули, но сдохну, презирая вас как самое омерзительное, что только есть на земле».

Анатолий Кузнецов. Бабий Яр. Москва, 2001. С. 156-157.

Время иногда можно определять названиями журналов. Но не всяких.

Это было время «Нового мира», куда в 1958 году вернули главным редактором Александра Твардовского. Журнал сразу стал самым притягательным в стране, едва приходившей в себя от смертного страха и унижения.

В «Новом мире» печатались истинно талантливые произведения, он самим существованием своим противостоял «заказной» литературе, хотя едва ли не каждая публикация с кровью продиралась сквозь цензуру.

Для многих «Новый мир» стал тогда чем-то неизмеримо большим, чем журнал. Ему верили. На него опирались в сомнениях, мечтаниях и надеждах. Вдруг показалось, что дышать стало легче, говорить можно смелее.

Иллюзии были недолгими. Переломным в общественном сознании стал 1968 год, когда советские танки раздавили надежды на «социализм с человеческим лицом».

А в 1970 году партийная власть удавила журнал. Через год скончался и его поэт-редактор.

Но пока «Новый мир» Твардовского выходил, не все еще казалось потерянным. И след в сознании он оставил надолго.

Мы оба работали тогда в Ленинградском областном институте усовершенствования учителей. Занимались именно таким делом, где человечность — на вес золота. И нас направляли не столько директивы Министерства Просвещения и указания органов народного образования, сколько «Новый мир».

Вот об этом времени нам и хочется вспомнить. Чем оно дальше, тем дороже, со всеми своими радостями и горестями.

В ту пору нам удалось добиться — в порядке эксперимента — права проводить курсы для умелых учителей не по шаблону, «спущенному сверху», а по своим программам, учитывающим интересы и опыт самих обучаемых.

В духе «Нового мира» мы ввели, кроме курсового, еще один вид обучения — клуб для учителей-словесников, где можно было бы встречаться с писателями, критиками, артистами. Задумали его сами учителя на одной из лекций, посвященных современной советской поэзии. Стихи тогда стали «передним краем» литературы. Голоса А.Вознесенского, Е.Евтушенко, Р.Рождественского и других молодых поэтов звучали на всю страну. Клуб открыли 19 октября 1961 года — к стопятидесятилетию Пушкинского Лицея и назвали его просто — «19 октября». Клуб и мы сами, и учителя полюбили и старались не пропускать его занятий.

И такая уж это была пора, что большинство руководителей школ находило возможность посылать учителей в клуб даже из дальних мест области. Некоторые учителя ехали ночь и уезжали после занятий клуба ночью, чтобы поспеть на уроки.

Е.А.Лебедев

Одно из первых занятий клуба было особенно памятным. К нам приехал артист — Евгений Алексеевич Лебедев из театра имени М.Горького (теперь это театр имени Г.Товстоногова).

Тогда огромную популярность имел спектакль театра по пьесе Бертольта Брехта «Карьера Артуро Уи». Центральную роль Артуро Уи, прототипом которого был Гитлер и вообще всякий изверг такого же истерично-бесноватого и гипнотического характера, играл Евгений Лебедев. Это была работа великого актера: иллюзия безусловной подлинности, страшной и комической реальности, сквозь которую каким-то загадочным образом просвечивало и отношение актера к своему персонажу. Другие актеры тоже играли прекрасно. Спектакль был цельным, как это бывает только в совершенных созданиях искусства.

Некоторые из членов клуба посмотрели спектакль, видели Лебедева и в других ролях.

И вот настал этот день. Мы встретили Лебедева целой толпой на крыльце, и он пробыл с нами почти пять часов. Рассказывал, показывал свои роли, начиная с ведьмы, сыгранной еще в детском театре в Тбилиси, и кончая Артуро Уи, отвечал на бесконечные вопросы. Первый вопрос был традиционным: «Какая ваша любимая роль?». Но ответ был не совсем обычным: «Все! Вы понимаете, как мне повезло? У меня все роли — любимые. Начиная с ведьмы. Иначе я и играть бы их не смог». Молоденькая учительница, не сводившая с Лебедева широко раскрытых влюбленных глаз, спросила его: «А как же Артуро? Что вы сами чувствуете, когда играете Артуро: ненависть, презрение, гадливость?». «Нет, — ответил он, — я эту роль люблю». — «Как! Он же… он же фашист!?». Лебедев улыбнулся ей — ласково, как ребенку. «Поймите, так не бывает… Я люблю его как роль, которая позволяет мне сказать всё, что я думаю о фашизме… как очень талантливое создание Брехта и его переводчика — Эткинда, как творение искусства, кого бы оно ни изображало. Поймите: фашизм для меня омерзителен, смешон, страшен, но если бы не было этой великолепной роли, я бы никогда не мог это показать так, как показал в этом спектакле».

Впечатления от спектакля и от встречи соединились в настроении радостного подъема. Трагические мотивы спектакля, его пророческие предупреждения мы склонны были тогда недооценивать. В финале сценического действия Лебедев «вышел» из роли Артуро — сорвал усики, откинул волосы — и выступил как актер «от театра»:

Хотя история пустила их «налево»,
Торжествовать до времени не надо:
Еще плодоносить способно чрево,
Которое выращивало гада.

Мы часто повторяли эти строки, но все-таки смутно понимали тогда их неотвратимую точность.

Анатолий Васильевич Кузнецов в своей лондонской квартире. 1969 г.

Одна из последних встреч в клубе была в 1968 году с писателем Анатолием Кузнецовым. Он к тому времени был широко известен, особенно среди учителей и школьников. Его повесть для юношества «Продолжение легенды» (1962 год) читалась широко и с увлечением. «Бабий яр», опубликованный «Юностью» в 1966 году, был еще более популярен. На встречу с автором в мае 1968 года явилось так много народа, что пришлось заседание клуба перенести в спортивный зал, где слушатели разместились на гимнастических скамейках.

Анатолия Кузнецова из нас никто раньше не видел, и мы его украдкой пристально рассматривали. Среднего роста, плотный, круглолицый, коротко стриженый, в сильных очках …Он возился со своим объемистым портфелем и в зал не глядел.

Мы, затаив дыхание, ждали. Наконец, Кузнецов достал из портфеля большую книгу в мягкой голубой обложке (мы сразу узнали — «Новый мир»!), обвел глазами зал и сказал смущенно: «Вот, если не возражаете, с «Нового мира» и начнем. Признаться, не утерпел, чтоб не похвастаться. Второй раз публикуюсь у Твардовского. Первый раз шла повесть «У себя дома». Четыре года назад. А вот теперь — «Артист миманса», рассказ. У вас еще четвертого номера нет? Скоро будет». Понюхал журнал. «Хорошо пахнет свежая типографская краска. Вы не находите?». В зале сочувственно засмеялись. «Вы ведь учителя? Это, знаете, все равно, что в следующий класс перейти — напечататься у Твардовского».

И началось чтение «Артиста миманса». Отрывки читались или весь рассказ — не упомнить. Хотя один из нас вел краткие записи, но эту подробность не отметил. Рассказ явно автобиографический, может быть, лучший у Кузнецова по мастерству письма, очень нам всем понравился.

Во время перерыва Кузнецов молча шагал по коридору, и мы не лезли к нему с вопросами: пусть отдохнет. А после перерыва он вошел в зал и спросил: «Вы читали «Бабий яр»? — «Читали, конечно читали!» — был единодушный ответ. — «Вы читали не то, что я написал», — сказал Кузнецов.

И зал замер в недоумении. — «Конечно, — продолжал он, — я несу ответственность за тот истерзанный текст, что был напечатан в журнале «Юность» два года назад. Но мне выкрутили руки. Я хотел забрать рукопись. Мне ее не отдали».

Зал ошеломленно молчал.

Кузнецов достал из портфеля машинописные листы, газетные вырезки, фотографии. «В моем романе, который когда-нибудь будет напечатан, всё правда. Каждое слово. Я писал только то, что происходило со мною, что я видел, слышал. Там вся моя жизнь, жизнь моей матери, деда, бабки… Там Киев, каким он был накануне прихода фашистов, во время оккупации и после…».

«А в романе, который в «Юности», — послышалось из зала. — Там что?» — «Там обрывки правды. Вырваны целые главы. Правленый чужой рукой текст. И прямая ложь. Вот, смотрите, смотрите — мои подлинные страницы, которых в «Юности» нет». И он стал торопливо передавать в зал бледные листки машинописи.

Сравнивать этот текст на страницах с публикацией в журнале было невозможно: на это нужно время. Но главные события повести все же были в памяти. И вот поднялась в зале рука, держащая листок: «Можно спросить?» — «Спрашивайте». — «Вот это… про еврейского мальчика, который выполз из рва, из-под земли… недобитый… и прибежал к себе домой. Женщина накормила его, велела сидеть тихо, а сама пошла в полицию и заявила. В журнале — она спасла мальчика!.. Как было по правде?». — «По правде — донесла».

В зале послышался не то вздох, не то стон.

«Да, да… Таких «наоборотных» мест еще несколько мне вставили в журнальный текст. А выкинули сколько! Вот в книге были три главы под одинаковым названием «Горели книги». Они горели ведь у нас в 1937 году, потом при немцах, и после ждановского доклада о журналах «Звезда» и «Ленинград»… В «Юности» оставили одну главу, про то, как при немцах жгли книги». — Кузнецов снял очки, принялся их протирать. — «Стыдно. Виноват. Но что делать? Куда идти с книгой? Кого просить опубликовать истинный текст?».

Еще рука поднялась в зале: «Скажите, а про Дину… которая вылезла из рва вместе с мальчиком Мотей… Его потом убили. А ее сначала предали, а потом помогли спастись. Даже немецкий солдат помог… Это правда?» — «Правда. Дина Мироновна Проничева, актриса Киевского кукольного театра. Я записал ее рассказ слово в слово. Спасли люди. И детей ее спасли. Она нашла их в конце войны».

«Скажите, а сколько там …закопано?» — «Трудно сказать. Евреев с семьями, с ребятишками только в сентябре 1941 года около 70 тысяч. Это по подсчетам организации «Холокост». А военнопленных, гражданского населения, партизан, русских, украинцев, евреев и других наций, — мне неведомо. И вряд ли кому ведомо. По крайней мере, втрое, вчетверо больше. Да еще сюда надо добавить сотни или тысячи людей, которые захлебнулись в жидкой грязи 13 марта 1961 года. Тогда руководители Киева и Украины пытались уничтожить Бабий яр. Сначала его хотели стереть с лица земли немцы. Перед бегством из Киева руками заключенных раскапывали и сжигали трупы, пепел рассеивали по огородам… После войны партийная власть, чтобы прекратить всякие разговоры о Бабьем Яре, приняла решение окончательно его ликвидировать. Был разработан проект: замыть огромный овраг пульпой. Это жидкая смесь воды и грязи. Поставили плотину. Стали качать насосами пульпу. Но в проекте, видно, была ошибка. 13 марта 1961 года плотина рухнула. Из Бабьего Яра выкатился вал жидкой грязи высотой метров в десять и мгновенно залил густонаселенный район. Убежать от него никто не мог».

В зале снова послышался стон-вздох.

«Поймите, я не хочу пугать страшными рассказами. Многие из вас сами пережили блокаду Ленинграда. Страшнее трудно что-нибудь вообразить. Но самое страшное — то, что нас превратили в покорное стадо. Вот я вам почитаю отрывки главы «Побег из молчания». Это о том, как я попал в облаву. Забирали на работу в Германию. Мне уже было 14 лет, да документов и не спрашивали. Брали всех подряд».

И Кузнецов, всё заметнее волнуясь, стал читать: «Вот странно, пройдя полсела, я уже издали увидел немецких солдат, почувствовал неладное и мог бы повернуть обратно и скрыться, но я продолжал, как загипнотизированный, идти прямо на них, пока голова панически и бестолково что-то соображала и ничего не могла сообразить».

Дальше говорилось о том, как спокойно собрали толпу жителей, пригнали на колхозный двор, и люди стали покорно ждать, подобно коровам, которых гонят на убой.

Приучили к молчанию еще перед войной. Одних «гнали стадами в Сибирь, стреляли, а другие паслись, смотрели, холодели от страха, ждали». Это думает уже не четырнадцатилетний мальчик, но автор книги, писатель.

А мальчику удалось преодолеть стадный инстинкт и бежать «из молчания».

Глава заканчивается раздумьями подростка, который понял свое призвание: «Нет, я, кажется, теперь знаю, зачем я живу… я расту, чтобы ненавидеть вас и бороться с вами. Вот какое занятие я выберу себе в жизни: бороться с вами, заразы, превращающие мир в тюрьму и камнедробилку. Слышите вы, заразы?».

Кузнецову перехватило горло, он закашлялся. Стал ходить взад и вперед около большого стола, за которым выступал. Потом сказал: «Ну, спрашивайте…».

«А что там сейчас — на месте Бабьего Яра?».

«Да там всё изменилось. Он теперь навсегда засыпан. На месте затопленного района стоит новый — белые девятиэтажки. На месте концлагеря — тоже новый жилой массив. Прямо на костях… На месте Еврейского кладбища — новый телецентр. Через Бабий Яр проходит шоссе. Но «Над Бабьим Яром памятников нет…». Это, знаете, стихотворение Евтушенко. Мы с ним вместе там были, когда он приезжал в Киев. И произнес эти слова, — я еще тогда не знал, что это строчка будущего стихотворения.

Но в двадцать пятую годовщину первых расстрелов в Бабий Яр пришли люди со всего Киева. Сам собой возник митинг, на котором говорили и о памятнике. Дина Проничева там выступала, Виктор Некрасов…

Недолго спустя после митинга возле Яра неизвестно кто установил гранитный камень с надписью, что здесь будет сооружен памятник жертвам немецкого фашизма».

«Так это же хорошо!» — раздалось из зала.

«Хорошо? Иностранным гостям показывать?» — нервно ответил Кузнецов. — Ненавижу эти игры больших и малых киевских начальников над человеческими костями. Почти два года прошло, ничего там не делается».

«А Москва как смотрит?» — «Так ведь в Москве и изуродовали мою рукопись!.. Москва — злой, злой город… Ненавижу, ненавижу!» — повторял он и ходил вдоль стола. Казалось, он на минуту забыл, где находится… Тишина в зале, видимо, вернула его к действительности. Он сел, стал собирать в портфель материалы, которые раздавал слушателям, руки его дрожали. «Простите», — с трудом проговорил он. — «Все-таки хорошо, что я с вами встретился. Мама тоже была учительницей…».

Встреча с Кузнецовым потрясла нас. Почти все выступления в клубе были острыми, правдивыми, искренними. Но никто еще так обнажённо и резко не говорил о вопросах, прямо касающихся политики. Доносов на клуб либо никто не писал, либо нам ничего об этом не было известно.

Год спустя из Лондона по Би-Би-Си мы услышали тот же нервный голос: Кузнецов рассказывал, как и почему он бежал из Советского Союза. Выяснились подробности крайне неприятные: для того, чтобы уехать, он за полгода до этого стал «сексотом» — секретным сотрудником «органов» — и даже донес на некоторых писателей, в частности, на Е.Евтушенко. Доносы, правда, были такого рода, что никто из «жертв», кажется, всерьез не пострадал. Но всё равно, хоть это было «военной хитростью», поступок казался неблаговидным, о чем говорили и члены клуба.

Но, во всяком случае, слушавшие выступление Кузнецова в клубе могли лучше понять этого человека. Он спасал свою книгу, которую считал делом своей жизни, долгом перед погибшими и предупреждением живым.

В том же 1969 году книга вышла за границей; в ней были выделены все места, выброшенные, искаженные цензурой или не написанные из-за цензуры. В обращении к читателям Кузнецов только этот текст просил считать подлинным.

Много лет спустя, когда нам удалось прочесть книгу полностью, мы увидели в главе «Уничтожение пепла» признание-предупреждение, напомнившее финал спектакля «Карьера Аруро Уи»: «По ночам во сне я слышал крик: то я ложился, и меня расстреливали в лицо, в грудь, в затылок, то стоял сбоку с тетрадкой в руках и ждал начала, а они не стреляли, у них был обеденный перерыв, они жгли из книг костер, качали какую-то пульпу, а я все ждал, когда же это произойдет, чтобы я мог добросовестно всё записать. Этот кошмар преследовал меня, это был и не сон, и не явь, я вскакивал, слыша в ушах крик тысяч гибнущих людей.

Мы не смеем забывать этот крик. Это не история. Это сегодня. А что завтра?

Какие новые Яры, Майданеки, Хиросимы, Колымы и Потьмы… скрыты еще в небытии в ожидании своего часа?».

Он должен был написать правду, свидетелем которой был. И, в конце концов, заплатил за это жизнью. В 1979 году Кузнецов был сбит на улице Лондона неизвестным автомобилем.

Декабрь 2003 года.

Источник поста тут .

Анатолий Кузнецов

”Бабий Яр” Анатолия Кузнецова издали на украинском

24.09.2008

Алексей Кузнецов, сын Анатолия Кузнецова,журналист

Сын писателя Анатолия Кузнецова Алексей живет в Москве, работает на ”Радио Свобода”. В Киев он приехал на презентацию нового издания романа отца ”Бабий Яр” (фото: Александр ГУНЬКО)

Возле Музея войны волонтеры раздают листовки. На них большими буквами напечатано:

”Приказывается всем жидам Киева и околиц собраться в понедельник 29 сентября 1941 года до 8 ч. утра при ул. Мельника — Доктеровской (возле кладбища). Все должны забрать с собой документы, деньги, белье и другое. Кто не подчинится этому распоряжению, будет расстрелян. Кто займет жидовское жилье или разграбит предметы из тех жилищ, будет расстрелян”. 

Такие листовки фашисты распространяли в Киеве в сентябре 1941-го. Тогда в Бабьем Яру расстреляли 120 тыс. евреев, пять цыганских лагерей, пациентов психиатрической больницы и несколько сотен украинских националистов. Всего погибло почти 200 тыс. киевлян. 

Писатель Анатолий Кузнецов описал эти события в романе ”Бабий Яр”. Он вырос на Куреневке и был очевидцем оккупации Киева. 

23 сентября его сын Алексей, 48 лет, презентовал новое издание романа ”Бабий Яр”. В издательстве ”Саммит-книга” выдали его тиражом 30 тыс. Из них 5 тыс. — в первый раз в переводе на украинский. 

— Об издании на украинском говорили еще в 2001-ом, — рассказывает Алексей Кузнецов на презентации в Музее Великой Отечественной войны. — Тогда же я сделал перевод. Но выдать удалось только через 17 лет. Помог меценат, который не хочет разглашать свое имя. 

В 1966-ом обезображенное цензурой произведение вышло в московском журнале ”Юность”. Через три года автор выехал в Лондон. С собой прихватил снятую на микропленку полную версию романа. Рукопись поместил в стеклянные банки и зарыла в лесу под Тулой. 

Авторский вариант ”Бабьего Яра” вышел в 1970 году в Нью-Йорке. Его перевели на многие языки. В Советском Союзе имя писателя изъяли из учебников.

Рукопись поместил в стеклянные банки и зарыл в лесу под Тулой

— Даже из ”Родной речи” папин рассказ забрали, — рассказывает Алексей. — В СССР книга была антифашистской. А в полной версии она антитоталитарная. 

Кузнецов работал в лондонской студии радио ”Свобода”, вел передачу ”Писатель перед микрофоном”. В мае 1979-го у него родилась дочка. А в июне, за два месяца до своего 50-летия, литератор умер. Из отцовских писем к матери сын составил книжку ”Между Гринвичем и Куреневкой”, а из радиопередач — ”Выбранные беседы”. 

Директор Института философии Мирослав Попович, 76 лет, вспоминает, что был почти ровесником Анатолия. Он тоже вырос на Куреневке. Местные мальчики называли Кузнецова ”Толя Семерик”. 

В зал входит певец Владимир Гришко, 48 лет. Целует руку певице Нине Матвиенко, 60 лет, которая сидит возле стендов с фотографиями. Гришко извиняется за опоздание. Говорит, что лежит в больнице, но не мог пропустить презентацию. 

— В Бабьем Яру лежит много музыкантов со своими инструментами, — говорит он. — Хорошо было бы, если бы Спилберг снял об этом фильм. 

Матвиенко начинает плакать. 

— Эти души не захоронили, не помянули… — говорит певица. Ей аплодируют.

Алексей Кузнецов на протяжении часа подписывает книжки. Долго что-то пишет на экземпляре для Владимира Гришко. Журналистам и гостям книжку дарят. В книжных магазинах роман будет стоить 35 грн.

Александр ГУНЬКО

Статья тут.

Анатолий Кузнецов

«Невозвращенец» Кузнецов (Еженедельник 2000 за 19-25 октября 2001 года.Аспекты•Жизнь)

Урны до Арбата

«Бабий Яр» начинается с предложения, которое я помню до сих пор: «Все в этой книге правда».

То же, что было издано у нас, — нещадно сокращенный цензором вариант. Настолько «нещадно», что бедный автор рвал «отредактированную» рукопись — бежал по московской улице Воровского от редакции журнала «Юность» и до самого Арбата и заталкивал изодранные страницы романа в урны.

«…Рукопись не отдавали. Словно бы я уже не был хозяином ее, — потом, уже в Лондоне, напишет Кузнецов. — Дошло до дикой сцены в кабинете Бориса Полевого. Я совсем ошалел, кричал: «Это же моя работа, моя бумага наконец! Отдайте!» А Полевой цинично, издеваясь, говорил: «Печатать или не печатать — не вам решать». Вот тогда Кузнецов подрался с Полевым, о чем спустя год, уже в эмиграции, сообщил читателям в послесловии.

Места в романе, которые касались зверств немцев, — остались, а те, где речь шла о зверствах наших, — отсекли.

— Журнальный вариант, опубликованный в 66-м году в «Юности», был даже объемней, чем книжный, — сказал его сын Алексей Кузнецов. Мы встретились в редакции — поговорить не столько о книге, сколько о судьбе его отца.

В год печальной даты — 60-летия трагедии Бабьего Яра — имя Анатолия Кузнецова вспоминают часто. Снова анализируют роман, печатают отрывки из «полных изданий» (в Лондон Анатолий Васильевич сумел вывезти микрокассеты, где был «неусеченный» текст его книги). Теперь общественность Киева знает, на какой именно пишущей машинке был создан роман: Музею истории войны сын писателя передал самую дорогую отцовскую вещь, хранившуюся в шкафу, — машинку, на «каретке» которой Кузнецов-старший нацарапал фразу: «Она написала «Бабий Яр».

Вот только о самом Анатолии Кузнецове по-прежнему мало что известно. Уехал в Англию, через десять лет умер.

Но чем он жил — перед самым отъездом из Союза? Как удалось уехать навсегда? Как сложилась жизнь в Лондоне? И какие отношения у него были с киевской семьей?

Я попробовала расспросить об этом его сына. Алексей, ставший хоть и не писателем, как отец, но все-таки журналистом, не очень хотел ворошить старые семейные дела. Еще маленьким он помнил разлады в семье. Когда ему было лет пять, родители фактически жили отдельно — и даже в разных городах.

«Мы с ним ходили на Птичий рынок»

Жена Кузнецова — мать Алексея — после свадьбы осталась на девичьей фамилии Марченко. Она тоже занималась писательским трудом. Вероятно, считает Алексей, родителям как двум творческим натурам сложно было ужиться под одной крышей. Тем более, что Анатолий Кузнецов никогда пуританином не был: мог себе позволить и роман «для души», и погулять на славу…

— У нас была квартира в Туле. Но мать уехала в Москву учиться… И когда мне было лет пять, меня отвезли в Киев к бабушке.

Алексей вспоминает, что когда отец приезжал в Киев, он отвозил его на Куреневку к своей маме Марии Федоровне. «И мы вместе жили дней пять или даже неделю. Ходили с папой на Птичий рынок».

— Когда вы узнали, что отец уехал из Союза, наверное, пережили шок?

— Гораздо больший шок пережил, когда увидел маму. Она примчалась в Киев, судорожно стала собирать какие-то вещи и так же стремительно уехала.

Судьба жены Кузнецова сложилась не очень удачно. После того, как стало известно, что Анатолий Васильевич —- «невозвращенец», их тульскую квартиру отобрали. И чтобы дали жилье, Алешиной маме дважды пришлось писать письма Брежневу. Потом она обменяла Тулу на Москву. Забрала из Киева сына. Перед самой пенсией, лет в 55, она второй раз вышла замуж. И вскоре — в начале 90-х вместе со вторым мужем эмигрировала из России в Украину. Прожила в Киеве недолго — буквально пару лет… Она похоронена на околице — на кладбище за ВДНХ.

Аббат Поль Шале

— До «Бабьего Яра» у отца было несколько книг, но самая известная — «Продолжение легенды». История о том, как поехал человек строить ГЭС, — рассказывает Алексей Кузнецов. — Отец ведь в молодости тоже ездил на такую же стройку. Так что все прочувствовал на собственной шкуре. Книга получилась нормальная. Конечно, над ней поработал цензор, вырезал прилично, но даже после этого проза не утратила живой струи… И вот книжку издали у нас. А через некоторое время Союз писателей узнает, что во Франции «Продолжение легенды» некий аббат Поль Шале перевел на французский и тоже издал.

Но ладно бы — слово в слово перевел. Аббат же пошел дальше. И те недостающие куски, вырезанные цензором, — дописал. Мелким шрифтом, не от имени Кузнецова, а от своего. Аббат Поль Шале в предисловии к изданию сказал, мол, мне кажется, что именно это имел в виду Анатолий Кузнецов, но поскольку в СССР цензура скорее всего это выбросила, то я позволю себе такую смелость как бы восстановить изначальный текст.

Поль Шале назвал книгу Кузнецова «Звезда в тумане».

— Союз писателей СССР возмутился такой вольности и подал в суд на аббата за «неправильный» перевод, — рассказывает Алексей Кузнецов. — Заплатили французскому адвокату, насколько я знаю, бешеные деньги. Он приезжал в Союз, встречался с отцом. Суд выиграл Союз писателей.

Спустя годы, когда Анатолий Кузнецов уже был в Лондоне, он встретился с этим аббатом. И в живом эфире по радио «Свобода» признался, что Поль Шале почти все угадал, что он, Кузнецов, хотел сказать в своей книжке.

Увидеть Лондон и умереть

В предисловиях к нескольким изданиям «Бабьего Яра» (а книга вышла в 1970 году «в полном объеме» и в Германии, и в Великобритании) Анатолий Васильевич подробно рассказывал о перепетиях с его рукописью в Советском Союзе, но ни словом не обмолвился о самом загадочном — как же ему все-таки удалось осуществить план стать «невозвращенцем».

— Он придумал для Союза писателей убедительный повод — как уехать в зарубежную творческую командировку, чтобы и подозрения не вызвать, и чтобы изначально знали, что собирается отсутствовать в Союзе долгое время, — сказал мне его сын.

А повод, оказывается, Кузнецов-старший нашел очень просто. 1969-й год — канун 100-летия Ленина. Если командировку увязать с Лениным, никто не осмелится перечить и не пускать. Тем паче автора «Бабьего Яра», который в то время еще купался в славе… Кстати, «усеченное до неприличия» издание романа санкционировал ЦК КПСС.

— Творческую заявку на зарубежную командировку отец аргументировал тем, что собирается написать эпохальное произведение о втором съезде РСДРП. А для этого надо съездить в Брюссель и Лондон, побывать на могиле Карла Маркса, ощутить атмосферу Британской национальной библиотеки, где работал Владимир Ильич… И еще что-то в том же духе.

Цель командировки Союз писателей одобрил. И Кузнецову разрешили ехать. В Лондоне на второй же день автор «Бабьего Яра» явился на радио «Свобода». И все рассказал в «живом эфире». О том, что из его романа цензура убрала «куски», бросавшие тень на советский строй. Он писал роман антитоталитарный, а получился вариант лишь «антифашистским».

«…Я отважился высмеять негодные воинские повозки, которые «храни Бог войны, ездить не годятся» — это все вычеркивалось как прямая антисоветчина. И что-то доказать, отстоять хоть единое слово — невозможно, — говорил в эфире Кузнецов. — Такие главы, как «Людоеды» или «Горели книги», вычеркивались одним взмахом… В романе есть три главы под одинаковым названием «Горели книги» — сперва книги горят в 1937 во время сталинских чисток, затем они горят в 1942 при немцах и наконец в 1946 после выступления Жданова. Была оставлена только средняя глава, где книги горят при немцах».

Через некоторое время Анатолий Кузнецов получил статус политического эмигранта, хотя в ту пору это у нас называлось проще и обидней — «невозвращенец».

…Когда Алеша еще учился в школе, от отца изредка приходили весточки из Лондона. В основном это были поздравительные открытки. Анатолий Кузнецов писал только в Киев Марии Федоровне, своей матери, и сыну. Открытки Алексей хранит до сих пор. Это все, что осталось ему от папы.

В принципе, считает сын Кузнецова, биография отца-«невозвращенца» на его судьбе не очень больно отразилась. В то время Алексей был еще слишком мал… Допрашивали в основном маму и бабушку. Это случалось после каждой лондонской поздравительной открытки.

Польская эмигрантка

Впрочем, история жизни самых близких людей Анатолия Кузнецова была бы не полной, если не упомянуть об Иолане, польской эмигрантке.

Эта женщина стала его гражданской женой. Они познакомились, как только Анатолий Васильевич приехал в Лондон.

— Вы встречались с нею? — спросила я Алексея, потому что думала: это нормально, беда сроднила, он потерял отца, она — мужа. И, наверное, есть о чем им вдвоем теперь поговорить — пасынку и мачехе.

— Она принципиально не хочет иметь со мной никаких отношений. То ли потому, что, возможно, есть какая-то неприязнь ко мне, то ли потому, что побаивается: а не начну ли я делить имущество? Отец там купил, кстати, трехэтажный дом. И жили они небедно…

Иолана и Кузнецов не могли оформить брак, как положено, потому что мама Алексея не послала подтверждения о разводе.

Когда умер Анатолий Кузнецов , в Союзе появились слухи: мол, «убрали» «невозвращенца» наши же спецслужбы. Уж слишком невероятной казалась смерть писателя в 49 лет. Я спросила сына, что он думает, наверное, знает больше, а сейчас, спустя двадцать лет, — и подавно.

Версию со «спецслужбами» Алексей категорически отметает.

— В ноябре 1978-го у отца был первый инфаркт с двумя клиническими смертями. И потом в прямом эфире радио он рассказал, что ощущал, когда переживал смерть. Некоторые врачи, ставившие диагнозы, уверяли, что действительно были некоторые признаки, не естественные для «классического» инфаркта. Хотя опять же это совсем не доказательство того, что отца «убрали». Я больше верю в несправедливую скорую, трагическую, но все же естественную смерть. Второй инфаркт случился через полгода.

В мае 1979 Иолана родила девочку, ее назвали Машей в честь Марии Федоровны, матери Анатолия Васильевича. Со своей гражданской женой Анатолий Васильевич жил душа в душу.

— Думаю, что в конце концов отец все же был счастлив, — сказал мне Алексей.

В июне 1979-го Кузнецов умер, сидя возле колыбели дочки.

Цель командировки Союз писателей одобрил. И Кузнецову разрешили ехать в Лондон. На второй же день по прибытию автор «Бабьего Яра» явился на радио «Свобода». И все рассказал в «живом эфире»

Светлана ВАСИЛЬЕВА

Источник:  «Невозвращенец» Кузнецов (Еженедельник 2000 за 19-25 октября 2001 года.Аспекты•Жизнь)

Анатолий Кузнецов.»Огонь»

Глава 1

Известие о самоубийстве Димы Образцова ошеломило Павла.

Даже сейчас, сидя пятый час в междугородном автобусе, перечитав все газеты, перекусив и даже поспав, он не мог отвлечься от мрачных мыслей. Его мозг упрямо вспоминал давешние похороны и пытался что-нибудь понять в этой истории.

Может, это была иллюзия, что он пытается что-то понять, но, во всяком случае, ещё ни одна смерть, с которой приходилось ему сталкиваться в жизни, не потрясла его так конкретно. Так свирепо, реально своим… Чем, да, чем? Бессмыслием? Или, наоборот, таким глубоко лежащим смыслом, какого простому смертному средь тьмы забот и суеты просто не понять? И, кажется, непостижимость…
 

Роман Анатолия Кузнецова "Огонь" можно прочитать тут, или скачать здесь.

 

Анатолий Васильевич Кузнецов

Анатолий Кузнецов.»Не было этого»

О том, что было, говорят — не было. Раньше я сильно нервничал, когда с этим сталкивался. Но, прочтя Джорджа Оруэлла "1984", стал относиться более спокойно. Философски спокойно. Вряд ли это мудрость, больше самозащита, иначе никаких нервов не хватит. Банальная истина — человек привыкает ко всему. Но сейчас я хочу коснуться темы, которая сама по себе неисчерпаема, и которая в советской действительности выражается формулировкой "Этого не было". Это с нею сталкиваясь, я нервничал или прямо-таки ошалевал. Когда вам говорят: при сталинском терроре уничтожали и сажали в лагеря тех, кто этого заслуживал. Тут можно спорить, доказывать, выяснять. Но когда вам говорят: при Сталине террора не было и никаких лагерей не было!.. и смотрят при этом уверенными, невинными глазами: Что тут делать? Конечно, вы попытаетесь привести факты, а вам на это: так это же клевета, продажность империалистических агентов! И рассказывайте, и доказывайте, хоть головой об стенку бейтесь, на это одно невозмутимое: "Не было этого!" 

Сегодня поразительно так думать, но данный пример ведь не преувеличение, не фантазия. Когда на Западе при жизни Сталина оказывались люди, спасшиеся из советских лагерей, западные коммунисты и вообще все, кто с симпатией глядел на Сталина и счастливейшую, первую в мире страну победившего социализма, — они не то, что не слушали таких беглецов, но возмущенно объявляли их негодяями, клеветниками, а их показания — вымыслом от начала до конца. Потому что между песней "Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек", которую поют все народы во всей стране, и 15-ю миллионами в лагерях смерти слишком неправдоподобный разрыв. 

Но теперь положение иное. При Сталине злоупотребления, как они это называют, были. Но семи миллионов уморенных искусственным голодом на Украине в 1932-33 годах — не было! Государственного геноцида, когда целые народы исчезали с земель, а названия республик с географических карт СССР — не было! Чудовищных массовых могил, наподобие Винницкой, сравнимых с Бабьим Яром, но делом рук не гитлеровцев, а НКВД, как и массового уничтожения им польских военнопленных в Катыни — этого ведь не было! А знаменитые, объявленные когда-то на весь мир заверения Хрущева, что в Советском Союзе политических заключенных нет. С какими это говорилось чистыми, невинными глазами!.. Если бы тогда из владимирской тюрьмы каким-то чудом вырвалась женщина Галина Дидык, сидевшая с 1950 года за то, что руководила организацией Красного Креста в Тернопольской области, и рассказала, скольких тысяч одних только "националистов" не коснулась и не коснется никогда никакая реабилитация!.. 

Книга Оруэлла "1984" считается фантастической, но я не читал более реалистического описания советского строя. Герой книги работает в отделе документации Минправа, то есть Министерства правды, где следит за малейшими изменениями в государственной информации, и новую версию он должен вставить всюду, где была версия прежняя. Скажем, какая-то личность считалась героем, а теперь объявляется, что она враг. Армия служащих изымает упоминание о герое из старых подшивок газет, книг, журналов, брошюр, афиш, фильмов, звукозаписей, и вставляет туда новую версию о враге. Старые экземпляры газет набираются и перепечатываются заново, куски фильмов вырезаются и переснимаются. Если упоминания о чем-то нужно убрать, оно изымается так, что не остается следов. Будущий историк не заподозрит, что оно было. Не было! 

Этим мы как раз занимались, когда я еще учился во втором или третьем классе, перед войной. Нам велели вынимать учебники на парты и вырывать страницы с портретами Постышева, Косиора и других "врагов". Это делалось по всей стране, вплоть до Книжной палаты. Далее их уже — не было! Наводнявшая страну сталинская "История ВКП(б). Краткий курс" после смерти Сталина вдруг исчезла бесследно. Уж не говорим о том, что никогда не было литературы первых лет революции, отражавшей роль Троцкого, Бухарина и других "врагов". Все это общеизвестно. Я упоминаю только затем, чтобы спросить, что же будет в результате? А результаты мне кажутся иногда пугающими. 

Как-то однажды, когда я еще жил в СССР, у меня дома в Туле мы разговаривали с одним молодым человеком, студентом. Зашла речь о Зощенко, Ахматовой, как 1946 их предали анафеме партийным постановлением о журналах "Звезда" и "Ленинград". Молодой человек удивлено сказал, что я что-то путаю, этого не было. "Да как же! — воскликнул я. — В каждом учебнике об этом постановлении написано!". Он сказал, что нет, ничего подобного. Они не проходили. Он сам читает уйму, но не встречал нигде. К счастью, у меня случайно на полках были учебники по советской литературе и для школы, и для вузов Я кинулся листать их — и оторопел. Действительно, о знаменитом постановлении 1946 года — ни слова! Молодой человек смотрел на меня с оттенком сожаления. "Это было! — закричал я. — Ведь без этого в литературе шагу нельзя было ступить!" Я кинулся листать тома по литературоведению. Торжествующе обнаружил недавно вышедший сборник Зощенко. В предисловии о знаменитом постановлении — ни слова! Уже почти трясущимися руками я принялся листать Литературную энциклопедию. Статья "Ахматова" — ни слова, статья "Зощенко" — ни слова… Не было! Это в моей личной, большой библиотеке, оказывается, не было ни следа, ни намека об этой позорной, знаменитой ждановской расправе с литературой, с музыкой, с кино. Как это случилось, я не мог понять. Но я тогда почувствовал себя как в дурном сне. Я бормотал: "Но, честное слово, это было:" И молодой человек скорее из вежливости сказал, что он верит моему честному слову, что, может, что-то такое и было, но… 

Но в гораздо большей степени я был убит, когда некоторые умные, серьезные люди, прочтя в моей рукописи романа "Бабий Яр" главу воспоминаний "Людоеды" о голоде 1933 года, недоуменно сказали, что я что-то путаю. В войну было голодно, да, но о голоде времен коллективизации они что-то не слышали, этого не было… 

Да, поначалу в таких случаях очень нервничаешь. Но вот под категорию "этого не было" попал и я сам. Когда в 1969 году я остался в Лондоне, в Москве был задержан готовый двухмиллионный тираж журнала "Юность", с него срывалась обложка, где в списке редколлегии была моя фамилия, и обложка заменялась новой. С тех пор, кстати, список редколлегии журнала "Юность" на обложке больше не печатают. В третьем-четвертом номерах "Юности" за тот же 1969 год печатался мой роман "Огонь". И я в Лондоне с любопытством развернул потом № 12, где обычно дается содержание всего журнала за год. Под рубрикой "Проза" ни моей фамилии, ни романа "Огонь" не было. В библиотечных экземплярах страницы с "Огнем" в третьем-четвертом номерах, как я узнал, были вырезаны. Не было! 

Да, из-за меня у служащих Министерства правды было много работы. Одних книжек "Родная речь" для первого класса, где лет 15 печатался мой рассказик "Деревцо" — сколько же это было миллионов! Миллионы же моих книг, журналы и сборники с рассказами и статьями, какие-то "Чтецы-декламаторы", календари, энциклопедии, учебные программы, кинофильмы, каталоги — убрали, вычистили отовсюду меня. Был такой? Нет, не было! Когда такое видишь со стороны — это одно дело, но когда происходит с тобой самим — это особое ощущение. И перестаешь нервничать, переходишь к философскому спокойствию, словно внимательно, наморщив лоб, смотришь на какой-то сюрреалистический феномен. Да — общество с постоянно изменяющейся историей, с фиктивной, иллюзорной историей от древнейших времен до вчерашнего дня. Да, это, действительно, небывалый исторический эксперимент! Будущим поколениям, по-видимому, нелегко будет поверить, что это не фантастика, что это было зачем-то.

Анатолий Кузнецов 

Источник: нажать тут 

Анатолий Кузнецов

Анатолий Кузнецов с сыном Алексеем

Некогда его имя гремело на бескрайних просторах Советского Союза. В 60-е годы он — один из ярких, талантливых и прогрессивных литераторов, один из основателей так называемого жанра исповедальной прозы. Его рассказ «Артист миманса», опубликованный в 1968 году в журнале «Новый мир», сравнивали с гоголевской «Шинелью» и «Бедными людьми» Достоевского. Его книги выходили огромными тиражами, переводились на многие языки, по ним ставили спектакли и снимали фильмы.
    
Анатолий Кузнецов

Он родился 18 августа 1929 года в Киеве, вырос на Куреневке, как он сам писал, «недалеко от большого оврага, название которого в свое время было известно лишь местным жителям: «Бабий Яр». Отец Кузнецова был русский, а мама — украинка. В паспорте в графе «Национальность» записали: «русский». Эта мало значимая деталь со временем в его судьбе станет существенной. 13-летним мальчиком Кузнецов пережил фашистскую оккупацию в Киеве. Был свидетелем того, что происходило в Бабьем Яре: расстрелы киевлян — евреев, украинцев, русских, цыган, военнопленных, подпольщиков. «Это, — вспоминал Кузнецов, — был огромный, можно даже сказать, величественный овраг — глубокий и широкий, как горное ущелье. На одном краю его крикнешь — на другом едва услышат. Он находился между тремя киевскими районами: Лукьяновкой, Куреневкой и Сырцом, окружен кладбищами, рощами и огородами. По дну его всегда протекал очень симпатичный чистый ручеек».

И вот однажды в этом «симпатичном чистом ручейке» Анатолий Кузнецов нашел обгоревший кусочек человеческой кости, затем слой угля, из которого незнакомые мальчишки «добывали» полусплавившиеся золотые кольца, серьги, зубы. Кузнецов подобрал тогда этот кусок золы и унес с собой. Он вспоминал: «Это зола от многих людей, в ней все перемешалось — так сказать, интернациональная зола. Тогда я решил, что надо все это записать с самого начала, как это было на самом деле, ничего не пропуская и ничего не вымышляя».

Он начал записывать в толстую самодельную тетрадь все, что видел и слышал о Бабьем Яре. Однажды эту тетрадь нашла его мама и прочла. Поплакала и посоветовала хранить ее, чтобы когда-то написать книгу. Мальчик вырос, стал писателем и написал книгу. После войны, учился балету, в театре драмы, пробовал быть живописцем, музыкантом. Работал плотником, мостовщиком, бетонщиком, строил Каховскую гидростанцию на Днепре, в Сибири работал на Иркутской и Братской ГЭС.

В конце концов, поступил в Московский литературный институт, а прославился еще во время учебы. В 1957-м в журнале «Юность» вышла его повесть «Продолжение легенды». Она-то и сделала литератора-студента знаменитым на весь Союз, а в литературной критике появился термин «исповедальная проза». Литинститут был окончен. Кузнецова приняли в члены Союза писателей, и, автоматически, — в Литфонд СССР. Молодой писатель женился на Ирине Марченко и ждал первенца. В Киев, где у него оставалась мама, он не вернулся. Поехал с женой в Тулу.

«БАБИЙ ЯР»

Из предисловия к «Бабьему яру»: «Все в этой книге — правда… Слово «документ», поставленное в подзаголовке этого романа, означает, что здесь мною приводятся только подлинные факты и документы и что ни малейшего литературного домысла, то есть того, как это «могло быть» или «должно было быть», здесь нет». В этом и сила романа, источник, которым можно и должно пользоваться, если мы стремимся к постижению правды военных лет. Самому Кузнецову это постижение стоило немало. Когда он начал собирать дополнительные материалы для книги, ему довелось встретиться со многими киевлянами, свидетелями расстрелов в Бабьем Яру, в том числе несколькими, оставшимися в живых, вылезшими из-под трупов. То, что они рассказали, было настолько ужасно, что писатель потерял сон. «Весь месяц меня в Киеве, — вспоминал Кузнецов, — мучили кошмары ночами, и это так измотало, что я уехал, не окончив работу. Сейчас переключился временно на другие занятия, чтобы «отойти».

Никто никогда не подсчитает, каких и сколько национальностей там погребено, ибо 90% трупов сожжено, а пепел большей частью рассыпан по оврагам и полям». Работа над романом стоила писателю немало крови. В одном из писем, датированном июнем 1965-го, можно найти упоминание о том, что писатель сильно болен, что в Киеве он так истрепал нервы, слишком близко принимая к сердцу то, с чем сталкивался по ходу сбора материала для книги: «Я не думал, что кошмары прошлого могут так потрясать по прошествии двадцати с лишним лет. Мне назначен курс восстановления нервной системы на месяц. Пока принимаю сильнодействующие лекарства, от которых как-то все ощущения притупились и голова плохо работает. За машинкой сидеть — и то трудно».

Его замысел, вынашиваемый двадцать лет, рождался непросто. Потому и книга получилась из разряда тех, которые всякий нормальный человек обязан хотя бы раз в своей жизни прочитать. Книга на все времена. В январе 1967-го в одном из писем Эвен-Шошану Кузнецов отмечает: «Я получаю такую массу писем от читателей романа, что едва-едва успеваю отвечать по несколько строк. Людей роман очень тронул, и я считаю это самой большой наградой за все бессонные ночи и дни, проведенные над ним».

Но получал Кузнецов не только слова благодарности. На него начались нападки двух крайних сторон. С одной — те, кто не стеснялся ему говорить: «Вы возвеличиваете евреев, вы сами скрытый еврей!» С другой его обвиняли в том, что он поделил Бабий Яр, который, дескать, «принадлежит» евреям. Кузнецов вспоминал, как однажды ему довелось ехать в поезде с одним евреем, который заявил ему, что о Бабьем Яре можно говорить «как о чисто еврейской национальной могиле, что там евреев лежит больше, чем кого бы то ни было, даже чисто арифметически».

«Я, — отмечает Кузнецов, — ему возразил: «Если уж говорить об арифметике (что мне претит, но давайте говорить!), то в Бабьем Яру замучено 50 000 евреев и 150 000 людей других национальностей, из которых большинство составляют украинцы и русские. Я ничего не делю и ничего не решаю. Я просто рассказываю в своей книге объективные факты, историческую правду, которая для меня важнее любых установившихся мнений. Я рассказываю, КАК БЫЛО. Моя книга — это документ, за каждое слово которого я готов поручиться под присягой в самом прямом юридическом смысле».

ОТ ТУЛЫ ДО ЛОНДОНА

По прошествии многих лет можно уже спокойно разобраться с мотивами отъезда Кузнецова. Но сделать этого нельзя без констатации того факта, что текст «Бабьего Яра», который потряс многих людей, был оскоплен, подвергнут жесточайшей цензуре, его сократили на четверть.

Возмущенный Кузнецов пришел к главному редактору «Юности», советскому классику Борису Полевому и потребовал рукопись назад: «Это же моя работа, моя рукопись, моя бумага, наконец! Отдайте, я не желаю печатать!» В присутствии всего руководства редакции журнала они поссорились. При этом Полевой заявил: «Печатать или не печатать — не вам решать. И рукопись вам никто не отдаст, и напечатаем, как считаем нужным».

В «Юности» роман вышел, а затем и отдельной книжкой тиражом в 150 тысяч. И чем дальше уходило время от момента его написания, тем актуальней становился роман. И внимательный читатель мог рассмотреть некие параллели между нацистской и большевистской империями, столкнувшимися в войне, но имевшими в общем-то общую цель — мировое господство. И много еще кое-чего можно было усмотреть при желании в романе-документе. Вот почему книжку сочли «проеврейской», ее не переиздавали и не выдавали в библиотеках. Но, в отличие от многих литераторов, Кузнецов работал, его цензурировали, но печатали, его не преследовали известные органы. Все так, но…

Его исповедальный стиль требовал от него максимальной честности. Прежде всего, перед самим собой. Однако ни одна из написанных им книг не дошла до читателей в том виде, в каком он их создавал и в каком хотел бы представить. И он решил выбрать свободу.

Летом 1969-го он выехал в Лондон для написания романа о II съезде РСДРП, состоявшемся, как известно, именно там. Но перед поездкой был эпизод: ему предложили сотрудничать с КГБ, сделав это условием его выезда. И Кузнецов согласился, поскольку уже тогда имел стратегический план.

Он уехал, попросил политического убежища. Вскоре в английской газете «Санди Телеграф» было опубликовано его интервью известному лондонскому журналисту Дэвиду Флойду. Кузнецов подробно рассказал о своих связях с КГБ, о том, как с ним работали, как вербовали, как он дал формальное согласие на сотрудничество, лишь бы ему позволили выехать за границу.

Но ехал Кузнецов не просто так. Перед тем, как сесть в самолет, он обмотал себя фотопленками, на которых был отснят полный текст «Бабьего Яра» (полные варианты рукописи он закопал в лесу под Тулой, где они, видимо, лежат и по сей день). Это дало ему возможность уже в 1970 году в Нью-Йоркском издательстве «Посев» издать роман в таком виде, в каком он сам хотел его видеть. И в этом смысле Кузнецова можно считать счастливым. В предисловии к этой книге он писал: «Летом 1969 года я бежал из СССР, взяв с собой пленки, в том числе и пленку с полным «Бабьим Яром». Вот его выпускаю, как первую свою книгу без всякой политической цензуры, — и прошу только данный текст «Бабьего Яра» считать действительным. Здесь сведено воедино и опубликованное, и выброшенное цензурой, и писавшееся после публикации, включая окончательную стилистическую шлифовку. Это, наконец, действительно то, что я написал».

Это издание читать интересно. Обыкновенным шрифтом напечатано то, что было опубликовано «Юностью» в 66-м, курсивом — то, что уничтожила советская цензура, а в квадратных скобках — то, что автор дописывал «в стол» в 1967—1969 годах. Сравнивая, можно зримо убедиться, чем на самом деле была советская идеологическая машина и цензура. Эмигрантские годы Кузнецова ничем особым не интересны. Он работал на радио «Свобода», путешествовал и ничего не написал. Он много читал, в частности, запрещенных в СССР Оруэлла, Кафку, Замятина, Бердяева и еще массу писателей. А из жизни он ушел 14 июня 1979-го от инфаркта.

Сын Кузнецова Алексей не без горечи отмечал: «И вот, проделав все запланированное, отец вдруг осознал, что писать, например, как Джойс, он не в состоянии. Попросту не получается… Реакция друзей, критиков и, что самое важное, самого автора, была единодушной: слабое и формальное подражательство. А писать по-другому он попросту не умел — и, не умея лгать в первую очередь самому себе, честно признавался в этом. «Я теперь, почитав настоящих, понял, что мне марать бумагу нечего. А ведь думал, что писатель». Это, конечно, жесткая самокритика. Писатель он весьма интересный. Не верите? Почитайте. И помнить о Кузнецове, его творчестве и судьбе стоит. Не только из уважения к нему, но и из уважения к свободе, которую он ценил выше всего.
 
Светлана ХАНЕНКО

Источник