Куреневский детонатор.Анатолий Кузнецов

Куреневка после трагедии

Куреневский «Детонатор»

Валентин ГРИБОВ, лауреат конкурса «Мастер» 2004 г., Киев

Мотивы творчества непредсказуемы. Иногда совершенно случайная деталь вызывает неожиданные художественные ассоциации.

Однажды, дожидаясь трансляции заседания Верховной Рады, я сидел за столом и острием перочинного ножа раскалывал орешки.

Лет 15 назад мой однокурсник по пединституту Вася Поляков, истинный куреневский «абориген», в дошкольные годы переживший в Киеве оккупацию, а в конце 80-х мечтавший засадить саженцами грецких орехов прилегающие к Петропавловской улице переулки, подарил мне три миниатюрных деревца. Я их посадил на своей «даче». Они принялись и уже несколько лет плодоносят…

Один из орехов оказался «несъедобным» — и мне вдруг вспомнился другой обитатель Куреневки, лет на десять старше моего друга Васи, также переживший в родном городе военное лихолетье. А четверть века спустя опубликовавший в «Юности» роман, в одночасье ставший для всех нас… общественным «детонатором», определившим на многие годы жизненную позицию миллионов советских людей.

Во время войны, торгуя однажды на базаре орехами, он продал такому же, как сам, куреневскому пацану «бракованный товар». И, подражая старшим обитателям северо-западной окраины Киева, даже в такую тяжкую годину отказался этот товар (один орех!) заменить: мол, в середину я к нему не заглядывал. Ах, детство, детство! Как бывает стыдно — особенно по прошествии многих лет — когда твой случайный покупатель, к которому ты пришел в гости, предстает перед тобой беспомощным инвалидом — недвижимым, без руки, слепым… Убежав на войну и став сапером, он подорвался на мине под Варшавой, а из госпиталя только сейчас вышел. И так рад твоему приходу…

«У окна на сундуке сидел тучный, одутловатый Володька с нелепо стриженой головой и одной рукой. Казалось даже, что он не сидит, а как бы водружен на этот сундук, как куль с мукой.

Он был слепой — вместо глаз слезящиеся шрамы. Лицо нездорового цвета, лоснящееся, все в синих точках и полосках, словно его изрисовали химическим карандашом. И сквозь распахнутый ворот виднелись жуткие шрамы на груди у шеи. Он был совершенно неподвижен, как изваяние Будды, и единственная рука его, крупная, мужская, бессильно лежала на крае сундука.

Я сел, слегка прижался к тучному корпусу, чтобы он ощущал меня, подал свою ладонь судорожно ищущей в воздухе руке, эта рука схватилась, тискала, тискала, и дальше она не отпускала мою руку, держась за нее, то поглаживая, то пожимая…

— Из-ви-ни ме-ня! За орех на базаре! Помнишь?

— Да, да, — сказал он, — такие-то дела. Ты молодчина… Я помню, ты, босяк, птиц у меня выпускал.

— Да! Да! — завопил я, опять дергая его руку вертикально, потом зачем-то справа налево» (Юность, 1966, №10, — С.48—49).

Так он описал эту встречу в своем романе. А еще, помимо основной фабулы, рассказал правду о том, что происходило в Киеве во время и особенно накануне оккупации. Например, о том, как много — впоследствии на это уже никогда не хватало времени — он во время войны… читал. Читал случайно найденные книги, в том числе и советские, из которых даже одну нельзя было оставить на память: чем-то ведь нужно было растапливать печку.

Но войны, как и любое другое мировое зло, рано или поздно заканчиваются. Что же было дальше? То же самое, чем жил куреневский частный сектор и до войны да и теперь, в наше независимое время… Став писателем, он об этом рассказал так.

«В пору моей юности моя собственная жизнь казалась мне возмутительной.

Тихо-мирно я жил с матерью на Куреневке, ходил в школу, готовил уроки, вскапывал огород и чинил забор, глухо тоскуя при этом о ветрах дальних странствий и великих открытиях.

Надо сказать, что Куреневка — это окраина Киева, испокон веков занимавшаяся поросятами, курами, редиской и капустой. А у нас еще было три куста сирени. Каждую весну в мои обязанности входило обламывать ее, вязать в пучки для продажи на базаре.

Газеты были полны сообщениями о великих стройках: Волго-Дон, Куйбышевская ГЭС, Каховская ГЭС. И слова «земснаряд», «котлован», «шлюз» звучали для меня далекими умопомрачительными фанфарами» (Кузнецов А.Продолжение легенды. — Новосибирск: Западно-сибирское книжное изд-во, 1967. — С.5).

В любом обществе встречаются натуры, как бы выпадающие из привычной среды. Так случилось и с нашим героем. В один прекрасный день он обломал на своем подворье всю роскошную сирень, «связал в пук, который едва можно было поднять, и отвез девушке, в которую издали, тайно и романтично был влюблен. Сделал это примитивно: позвонил, впихнул всю сирень в дверь и удрал. Это стало началом моего бунта и освобождения» (Кузнецов А.Продолжение легенды. — Новосибирск: Западно-сибирское книжное изд-во, 1967. — С.6).

Он собрал вещи в небольшой чемоданчик, сел на пароход и навсегда уехал подальше (даже не закончив десятый класс) от… куреневской капусты. Правда, по приезде на Каховскую ГЭС среднее образование довелось получать в вечерней школе, причем половину уроков новоиспеченный гидростроитель проспал. Да это и неудивительно: работать приходилось много и тяжело — разнорабочим, плотником, мостовщиком, в котлованах, при земснарядах, на шлюзе и даже единственным литсотрудником в выходившей через день днепростроевской многотиражке «Всенародная стройка».

В 1954 г. поступил в Литературный институт им. Горького. И уже как начинающий писатель по командировке «Юности» отправился на строительство Братской и Иркутской ГЭС, где работал бетонщиком наравне со всеми. Все это нашло отражение в повести «Продолжение легенды», опубликованной в 1957 г. на страницах молодежного журнала. А через три года в том же журнале увидел свет и один из лучших его рассказов «Юрка, бесштанная команда», по мотивам которого был снят фильм «Мы — двое мужчин», ставший призером на одном из Московских кинофестивалей.

Но особый, я бы сказал, потрясающий успех пришел к нему в 1966г., когда в 8—10-м номерах «Юности» был напечатан его роман-документ, получивший положительную оценку, как тогда говорили, всего прогрессивного человечества. Такого до него у нас никто не писал. Это произведение нас, ребят первых послевоенных лет, не успевших по возрасту стать шестидесятниками, поставило с ног на голову, заставило думать о том, как жить дальше: начинался застой.

Автор пламенно призывал нас не забывать о политике. В отличие от дней сегодняшних, тогда это было необычно.

Меня это произведение потрясло до глубины души. В 1988 году я предложил нашему молодому преподавателю, кандидату филологических наук И.Г.Панченко, которая вела спецсеминар по советскому роману, немедленно разобрать это (в списке его не было) произведение на одном из занятий. Хотя женское большинство нашей группы воспротивилось читать дополнительную книгу, Ирина Григорьевна поддержала мое предложение. И мы были, пожалуй, первыми советскими студентами, которые официально проходили этот роман. А может быть, и последними: всего год спустя имя этого человека даже упоминать было небезопасно. Мой дворовый товарищ Володя Несин, который в год публикации произведения уже пострадал от недремлющего ока компетентных органов (этот случай описан в моем очерке «Лето 66-го: «Чайн пэн…», опубликованном в №37 «2000» за 2002 год), пережил еще раз непредвиденные «хлопоты».

Через несколько лет после окончания КПИ Володя преподавал черчение в одной из школ на Нивках и, «необачний», читал роман своим ученикам. Кто-то из них донес директору, тот позвонил куда следует. Оттуда потребовали Володю «сей же час к себе» и после довольно продолжительного разговора «по-отечески» посоветовали ничем подобным впредь не заниматься.

Однако хватит таинственности. Надеюсь, все уже догадались, о ком идет речь… Это Анатолий Кузнецов, автор «Бабьего Яра», который во время войны побывал на территории «конвейера смерти», когда относил «пану офицеру» копченую рыбу — презент местного лавочника.

В 1966 году, кроме ужасающих сцен гитлеровского геноцида, меня потрясло изображение куреневских типов (даже кота Тита). Дед Анатолия Федор Семерик — точная копия отца Васи Полякова Ивана Титовича, которому так же, как и его старшему товарищу по несчастью, мешала жить советская власть. В частности, торговать у гастронома на улице Фрунзе огурцами, луком и цветной капустой.

Так же ругает власть, законодательную и исполнительную (ментов), его сын Василий, специализирующийся (помимо клубники и фруктов) на огурцах.

Никогда на Куреневке, в том числе и на улице Верболозной, не переводились диссиденты. Знаменательно даже ее расположение: она является продолжением улицы Кондратия Рылеева, казненного декабриста, диссидента начала XIX века, и располагается неподалеку Бабьего Яра. Кстати, Василий Иванович показал мне точное место, где находился концлагерь. Когда встал вопрос о создании Украинской хельсинской группы, первые подпольные организационные собрания более поздних диссидентов проходили на Верболозной.

В студенческие годы в гостеприимном Васином доме мы вместе с однокурсником Володей Волосенко, уроженцем черниговского города Мены, за одной-единственной бутылкой купленного в магазинчике «у Лиды» ординарного муската за 2,12 ночи напролет говорил о таком!

И все потому, что знали: никто из нас не донесет…

А вот Анатолию Кузнецову один раз это пришлось сделать. Да еще донести на самого «левого» поэта времен хрущевской оттепели, название знаменитой поэмы которого носит имя той самой ГЭС, на строительстве которой довелось побывать и доносителю.

Анатолий Кузнецов стал невозвращенцем. О причинах, побудивших его совершить такой поступок, я и хочу рассказать. Рассказ поведу от первого лица.

Радиостанция «Свобода» сообщила о контактах писателя с Александром Фадеевым, на даче которого в Переделкино он часто гостил.

— Последний год Фадеев совершенно не пил. После смерти — я это видел — были найдены два пакета. Один с надписью «Моей семье», второй — «В ЦК КПСС». Оба впоследствии бесследно исчезли.

Сразу же после того как писатель попросил политическое убежище на Британских островах, «Голос Америки» несколько раз передавал интервью с ним. Более всего меня поразил изменившийся голос Кузнецова, чувствовалось, что говорить ему трудно, может быть, даже немножко неловко и стыдно.

«Литературная газета», как водится, обвинила предателя Родины во всех смертных грехах, в частности в том, что он бросил в Союзе женщину с ребенком. А.Кузнецов сразу же опроверг такое заявление. А потом объяснил причины своего поступка.

Со слов писателя я понял, что ему постоянно угрожали по телефону, и он боялся. Но не за свою жизнь, а за рукописи своих произведений, в том числе «Бабьего Яра», который в СССР вышел, мягко выражаясь, в очень урезанном виде. Итак…

— Угрозы не прекращались, и я все рукописи переснял на фотопленку, закатал в банки и закопал в саду. Потому купил снаряжение для подводного плавания. Хотел по дну Черного моря пройти в Турцию. Однако мне объяснили, что по морю пересечь государственную границу не может даже резиновый мячик. Тогда я отказался от этого варианта и обратился с письмом… Сказал, что хочу писать книгу о II съезде партии, и попросил отправить меня в творческую командировку в Лондон. Но мне дали понять, что с моей стороны нужен «поступок». И я написал, что Евтушенко, Аксенов (имена остальных «диверсантов» я запамятовал. — Авт.) собираются взорвать Кремль. Конечно, это была чушь, но они поверили и разрешили ехать в Англию. Правда, в сопровождении сотрудника КГБ, который сразу же после размещения в гостинице предложил сходить посмотреть… стриптиз. Я же ответил, что сильно устал и хочу отдохнуть, а позже пойду смотреть другое шоу. Как только он ушел, я отправился в ближайший полицейский участок.

Американский корреспондент спросил писателя, как он относится к вьетнамской войне. Ответ А.Кузнецова показался мне неожиданным: «Агрессор — только Советский Союз».

Анатолий Кузнецов — наш земляк, человек, написавший один из лучших документальных романов XX столетия. Работа над произведением, рассказывающим о зверствах фашистов в Киеве, подорвала его здоровье, особенно нервную систему. И он уехал в Тулу. Да и писать не мог, как все его собратья по перу, — печатать на машинке или авторучкой… Он записывал главы романа на магнитную пленку…

Не будем забывать об этом, как и о его гражданском завещании. В предисловии к повести «Продолжение легенды», вышедшей в 1967 г. в Новосибирске в библиотеке «Молодая проза Сибири», А.Кузнецов пишет: «Хотите соглашайтесь, хотите нет, но приходится подозревать, что люди вообще гораздо богаче, во сто крат богаче, чем они сами представляют. Но мы до сих пор не знаем толком, как уверенно вызывать эти богатства к жизни.

Снаряды начиняются взрывчатым веществом — толом. В войну мальчишкой я разрядил много снарядов, добывая этот тол, чтобы топить печь. Сам по себе он горит лениво, с сильной копотью, плавясь, как воск, и давая немного тепла. Но в снаряд еще вкладывается детонатор, он-то и заставляет тол взрываться, выделяя подлинное количество заложенной в нем энергии. Стоит вынуть из снаряда детонатор, запал из гранаты, мины — и они безопасны, они способны лишь коптить.

Понятна ли моя аналогия? Можно прожить жизнь без «детонатора», коптя и выделяя немного тепла, и умереть, так и не узнав никогда, какие гигантские возможности были, да в дым пошли.

Я был бы счастлив, если бы то, что я пишу, хоть в какой-то степени помогло кому-нибудь искать свой детонатор. Потому что хочется видеть людей большими, интересными, счастливыми. И с чистой совестью» (Кузнецов А.Продолжение легенды. — Новосибирск: Западно-сибирское книжное изд-во, 1967. — С.10—12).

В 1966 году в «Бабьем Яру» А.Кузнецов обратился к советской молодежи, которая после оттепели на глазах становилась все более аполитичной: «Определенная часть молодежи не хочет слушать про войну и политику, а хочет танцевать, любить — словом, жить. Это великолепно — жить, танцевать, любить. Но знаете, что бы я ко всему этому добавил? Добавил на основании своего и всеобщего опыта, раздумий и тревоги: «Горе тому, кто в наши дни забудет о политике» (Юность. 1966, №8. — С.18).

Сейчас в нашей жизни политики более чем достаточно. И многие из нас уже нашли нравственный и общественный «детонатор». Поэтому каждому надо быть рассудительным и прежде всего взвешенным в словах, а главное — в поступках.

P. S. Перечитывая «Продолжение легенды», обратил внимание на один абзац в редакционной аннотации, сопровождающей цитированное мной «Предисловие автора»: «Двенадцати лет, оставшись с матерью в оккупированном Киеве, Анатолий был вынужден бросить школу, поступить на фабрику. Мальчику пришлось перенести голод, пожары, быть очевидцем массовых расстрелов в Бабьем Яру» (Кузнецов А.Продолжение легенды. — Новосибирск: Западно-сибирское книжное издательство, 1967. — С.6).

И если в 41-м Толику было 12 лет, значит, в 2004 г. у него был юбилей — 75 лет. Возможно, эта дата уже отмечалась, и я прозевал… Если так, моя статья все же не будет лишней: в ней даны такие эпизоды из биографии писателя, которые, я полагаю, остались незамеченными авторами других публикаций. До сих пор нет обстоятельной биографии писателя. Ходят слухи и о его загадочной гибели. А одна учительница, чья подруга работала в начале 70-х на главпочтамте, рассказывала мне еще вот о чем.

Анатолий Кузнецов ежедневно отправлял в Киев письмо матери. А потом вдруг письма перестали приходить. Если это и вымысел, то характеризующий А.Кузнецова как человека во всех отношениях достойнейшего. Так что давайте перечитывать его книги и ни в коем случае не забывать, что он наш земляк. Никакой он не сибиряк, а коренной киевлянин, куреневский «Детонатор»…

Валентин ГРИБОВ

 

 

Источник

 

Куреневский детонатор.Анатолий Кузнецов: 1 комментарий

Комментарии запрещены.